Ок взял корону и держал ее над головой принца.
— Я буду постоянно молиться о том, чтобы когда-нибудь я смог возложить на твою голову настоящую корону, и пусть она всегда напоминает тебе о твоем долге перед народом.
С этими словами он надел корону на голову Синхила, поднял его с колен и поклонился ему.
Синхил ответил на поклон и посмотрел на Камбера и Райса. Затем он снял корону и снова опустился на колени.
— Ваша милость, я принимаю эту корону, и вместе с ней я принимаю обязательства, которые она накладывает на меня. Но я раньше принял монашеские обеты, которые могут помешать мне с честью выполнить мой долг.
— Ты желаешь, чтобы я освободил тебя от твоих обетов?
— Не для себя, а для пользы своего народа, — еле слышно пробормотал Синхил. — Я — последний из династии, и если я уйду от ответственности, мой народ будет и дальше страдать под пятой тирана. Я хотел бы остаться монахом, но вы меня убедили, что я с большей пользой буду служить Богу, если приму свое право на корону и освобожу свой народ от кровавых завоевателей, восстановив правление династии Халдейнов.
— Мы благодарим тебя за прежнее бескорыстие в службе и освобождаем тебя от монашеских обетов властью, данной нам от Бога.
Когда архиепископ произнес слова освобождения, на галерею вышла Ивейн. Она вела за собой испуганную, но решительную девушку. Они спустились по лестнице. Одетая в серебряное платье девушка опустила глаза, страшась встретить взгляд своего жениха.
Все взгляды были прикованы к ней, когда она шла к алтарю, и она поклонилась всем присутствующим. Принц, стоявший справа от алтаря, не отрывал глаз от распятия на большом нагрудном кресте архиепископа.
Он боялся взглянуть на девушку.
Когда все его обеты были сняты, наступила та часть церемонии, которая страшила его больше всего. Он отдался полностью в руки людей, делал то, что ему говорили, отвечал на традиционные вопросы, которые они задавали, и вдруг поймал себя на том, что произносит слова клятвы при венчании, и красивый женский голос слева от него повторяет те же самые слова.
— Меган де Камерон — единственная дочь лорда и леди Корнхэм и воспитанница графа Кулдского. Мне исполнилось пятнадцать лет в январе этого года. Я по доброй воле вступаю в брак с благородным принцем Синхилом Доналом Ифором Халдейном, наследником трона Гвиннеда, и называю принца Синхила своим мужем до самой своей смерти. И без колебаний и боязни вручаю ему свою судьбу.
В руке Синхила появилось маленькое золотое колечко, и он надел его на палец этой незнакомой девушки, его жены.
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.
Потом Синхил с трудом вспомнил, как архиепископ соединил их руки, накрыл их шарфом и произнес слова благословения.
Началась месса.
Ему казалось, что они приняли причастие. Впервые в жизни он не запомнил это столь важное событие, потому что сразу после этого ему приказали снять венок из розмарина с головы Меган и распустить ее волосы. Они обрушились вниз сверкающим золотом, ароматным водопадом, который смог остановиться только у талии. Это так подействовало на Синхила, что он чуть не уронил серебряную корону, которую должен был надеть на нее.
И только когда он был в своей комнате, а она — в своей, к нему вернулась способность ясно мыслить.
Спустя несколько минут к нему пришел Джорем, который помог ему переодеться, а затем оставил его одного, угрюмо стоящего перед камином в теплом меховом халате.
Он опустился на колени перед алтарем в углу комнаты и попытался читать молитвы.
Слова молитв приходили к нему какие-то чужие, ничего не означавшие. Они не принесли ему покоя. Синхил дрожал, стоя на коленях, и не знал, сколько времени уже прошло. Потом за ним пришли…
Стук в дверь оторвал его от бессмысленного блуждания в мире беспорядочных мыслей, факельный эскорт повел его в брачные покои. Двери покоев распахнулись перед ним, и он увидел архиепископа Энскома, опрыскивающего брачное ложе святой водой. Бледное испуганное лицо выглядывало из-под мехового покрывала. Оно утопало в копне уже знакомых ему пшеничных волос.
Синхил нерешительно вошел в комнату.
Архиепископ поклонился ему и благословил святой водой. Он доверительно коснулся плеча принца и вышел из комнаты. За ним последовали слуги, служанки и все остальные. В комнате остались только молодожены.
Синхил проглотил слюну и с большим интересом стал рассматривать пол под ногами. Наконец он отважился бросить осторожный взгляд на девушку в постели.
К его удивлению, она боялась не меньше его. Он подумал, неужели у него такой же испуганный вид, и быстро отвернулся.
— Миледи, — прошептал он. Голос с трудом повиновался ему. — Вы знаете, какую жизнь я вел. Я никогда не знал женщин.
Он замолк и осмелился взглянуть, в ее глаза. На него смотрели глубокие голубовато-зеленые озера — человек мог утонуть в них, и он уже не сумел бы отвести взгляд, даже если бы захотел.
— Значит, мы с вами в одинаковом положении, милорд, — прошептала она уже не так испуганно, как раньше, — ведь я тоже никогда не знала мужчин. Но вы теперь мой муж. — Она протянула к нему руку. — А я — ваша жена. Идите ко мне, и мы вместе поучимся этому искусству.
Постель была широкой, а она лежала по середине, и, чтобы взять ее нежную руку, — а он знал, что он должен взять ее, ему очень хотелось этого — ему надо было преодолеть несколько шагов расстояния, отделявшего его от постели. Он сделал это.
И когда они смотрели в глаза друг другу, она взяла его руку, поднесла к своей щеке и прижалась к ней. Он очень удивился, обнаружив, что щека ее мокра от слез, и затрепетал, почувствовав чудесную мягкость ее губ на своей ладони.
Решив, что он очень испугал ее, Синхил повернулся к ней, и вскоре другая его рука уже гладила ее волосы, вытирала слезы. Затем она коснулась своей рукой его лица, его бороды. Пальцы ее пробежали по кончикам усов, коснулись губ, и он нежно поцеловал ее.
* * *
Рано утром к ним зашел Камбер и увидел, что они мирно спят в объятиях друг друга. Вся их одежда была беспорядочно разбросана, халат Синхила, скомканный, лежал на полу.
Когда Камбер выходил из комнаты, на его губах играла улыбка. Он произнес молитвы благодарности тому святому, который осенил это брачное ложе в часы блаженства молодых супругов. Кто бы ни был тот святой, он хорошо сделал свое дело.
ГЛАВА XIX
И посадили его под стражу, доколе не будет объявлена им воля Господня.[20]
Дни собирались в недели, а недели — в месяцы, и вот наступила весна, обещавшая начало новых событий. Укрытые в тайных убежищах, изгнанники не видели признаков наступившей весны — распустившихся деревьев, зеленых лугов.
Но жизнь пробуждалась не только в природе. Жизнь зарождалась и в чреве той, кто, возможно, скоро станет королевой Гвиннеда. Архиепископ Энском вернулся в убежище, чтобы отслужить мессу Благодарения.
Теперь все ожидали рождения королевского наследника и находились во временном бездействии. Нельзя же было рисковать жизнью Синхила во время переворота, пока не родится наследник, так что новая зима должна была наступить еще при правлении Имре.
Однако для Синхила эта весна не стала порой радости. Испуганный, замученный угрызениями совести, он погрузился в изучение богословия, избегая постели своей молодой жены и держась от нее подальше.
Хотя Райс сказал ему, что у него будет сын и что ему стоит только дождаться октября, чтобы получить живое доказательство этому, Синхил выкинул все это из головы и наглухо забаррикадировался защитными полями. Они могли заставить его стать принцем и даже королем, но самому Синхилу это было не по душе. Но он все же был близок к тому, чтобы снять свои защиты, в тот день, когда служил свою последнюю мессу, и в день перед свадьбой, когда он вдохновенно говорил о своем призвании священника. Но он сдержался и даже отказался принять в себя могущество Дерини, которое ему предложили.
Однако в нем все же что-то изменилось.
Хотя Синхил не общался с Камбером и с остальными больше, чем требовалось, он иногда разговаривал с Ивейн. Все началось после ее свадьбы на двенадцатую ночь после Рождества.
Джорем в присутствии Камбера и остальных благословил брачный союз. Хотя Синхил был приглашен вместе с Меган и пожелал счастья молодым, он сразу же после церемонии удалился в свои покои. Он был гораздо бледнее и спокойнее, чем обычно, и, как он впоследствии признался сам, он не ощущал праздничного настроения.
Свадьба Ивейн поразила Синхила, поразила так же, как его собственная, и позволила Ивейн установить с Синхилом новые отношения. Если до замужества Ивейн существовала возможность — во всяком случае, со стороны Синхила, — что между ними могут установиться достаточно тесные отношения, то теперь, когда Ивейн произнесла свадебную клятву Райсу, такая возможность исчезла навсегда. Но Синхил не понимал, что теперь открылась возможность других отношений, в некотором роде даже более интимных, чем просто физическая близость, — единение разумов и душ.
